В поэтическом творчестве Бориса Пастернака часто ощущается взаимодействие с историей, философией и культурой. Стихотворение «Тема с вариациями» — это не просто набор картин и образов, а сложная структура, в которой поэт взаимодействует с культурным наследием и историческими пластами, создавая многослойное произведение. Пастернак использует различные литературные приемы, чтобы передать читателю свои размышления и ощущения, и в этом стихотворении особенно заметна игра с временными пластами, культурными символами и личными переживаниями.
Это произведение можно рассматривать как диалог между эпохами, где через образы Пастернак исследует связь между древним и современным, природой и человеком, мифом и реальностью. В центре стихотворения — тема преемственности, в которой связываются различные временные и пространственные контексты. Пастернак, как мастер слова, умело использует метафоры и символизм, чтобы погрузить читателя в мир размышлений и чувств.
———
…Вы не видали их.
Египта древнего живущих изваяний,
С очами тихими, недвижных и немых.
С челом, сияющим от царственных венчаний.
Но вы не зрели их, не видели меж нами
И теми сфинксами таинственную связь.
Ап. Григорьев1
Тема
Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
Скала и — Пушкин. Тот, кто и сейчас,
Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе
Не нашу дичь: не домыслы в тупик
Поставленного грека, не загадку,
Но предка: плоскогубого хамита,
Как оспу, перенесшего пески,
Изрытого, как оспою, пустыней,
И больше ничего. Скала и шторм.
В осатаненьи льющееся пиво
С усов обрывов, мысов, скал и кос,
Мелей и миль. И гул, и полыханье
Окаченной луной, как из лохани,
Пучины. Шум и чад и шторм взасос.
Светло как днем. Их озаряет пена.
От этой точки глаз нельзя отвлечь.
Прибой на сфинкса не жалеет свеч
И заменяет свежими мгновенно.
Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
На сфинксовых губах — соленый вкус
Туманностей. Песок кругом заляпан
Сырыми поцелуями медуз.
Он чешуи не знает на сиренах,
И может ли поверить в рыбий хвост
Тот, кто хоть раз с их чашечек коленных
Пил бившийся как об лед отблеск звезд?
Скала и шторм и — скрытый ото всех
Нескромных — самый странный, самый тихий,
Играющий с эпохи Псамметиха
Углами скул пустыни детский смех…
Вариации
1.Оригинальная
Над шабашем скал, к которым
Сбегаются с пеной у рта,
Чадя, трапезундские штормы,
Когда якорям и портам,
И выбросам волн, и разбухшим
Утопленникам, и седым
Мосткам набивается в уши
Клокастый и пильзенский дым.
Где ввысь от утеса подброшен
Фонтан, и кого-то позвать
Срываются гребни, но — тошно
И страшно, и — рвется фосфат.
Где белое бешенство петель,
Где грохот разостланных гроз,
Как пиво, как жеваный бетель,
Песок осушает взасос.
Что было наследием кафров?
Что дал царскосельский лицей?
Два бога прощались до завтра,
Два моря менялись в лице:
Стихия свободной стихии
С свободной стихией стиха.
Два дня в двух мирах, два ландшафта,
Две древние драмы с двух сцен.
2. Подражательная
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн.
Был бешен шквал. Песком сгущенный,
Кровавился багровый вал.
Такой же гнев обуревал
Его, и, чем-то возмущенный,
Он злобу на себе срывал.
В его устах звучало «завтра»,
Как на устах иных «вчера».
Еще не бывших дней жара
Воображалась в мыслях кафру,
Еще не выпавший туман
Густые целовал ресницы.
Он окунал в него страницы
Своей мечты. Его роман
Вставал из мглы, которой климат
Не в силах дать, которой зной
Прогнать не может никакой,
Которой ветры не подымут
И не рассеют никогда
Ни утро мая, ни страда.
Был дик открывшийся с обрыва
Бескрайный вид. Где огибал
Купальню гребень белогривый,
Где смерч на воле погибал,
В последний миг еще качаясь,
Трубя и в отклике отчаясь,
Борясь, чтоб захлебнуться вмиг
И сгинуть вовсе с глаз. Был дик
Открывшийся с обрыва сектор
Земного шара, и дика
Необоримая рука,
Пролившая соленый нектар
В пространство слепнущих снастей,
На протяженье дней и дней,
В сырые сумерки крушений,
На милость черных вечеров…
На редкость дик, на восхищенье
Был вольный этот вид суров.
Он стал спускаться. Дикий чашник
Гремел ковшом, и через край
Бежала пена. Молочай,
Полынь и дрок за набалдашник
Цеплялись, затрудняя шаг,
И вихрь степной свистел в ушах.
И вот уж бережок, пузырясь,
Заколыхал камыш и ирис,
И набежала рябь с концов.
Но неподернуто свинцов
Посередине мрак лиловый.
А рябь! Как будто рыболова
Свинцовый грузик заскользил,
Осунулся и лег на ил
С непереимчивой ужимкой,
С какою пальцу самолов
Умеет намекнуть без слов:
Вода, мол, вот и вся поимка.
Он сел на камень. Ни одна
Черта не выдала волненья,
С каким он погрузился в чтенье
Евангелья морского дна.
Последней раковине дорог
Сердечный шелест, капля сна,
Которой мука солона,
Ее сковавшая. Из створок
Не вызвать и клинком ножа
Того, чем боль любви свежа.
Того счастливейшего всхлипа,
Что хлынул вон и создал риф,
Кораллам губы обагрив,
И замер на устах полипа.
3
Мчались звезды. В море мылись мысы.
Слепла соль. И слезы высыхали.
Были темны спальни. Мчались мысли,
И прислушивался сфинкс к Сахаре.
Плыли свечи. И казалось, стынет
Кровь колосса. Заплывали губы
Голубой улыбкою пустыни.
В час отлива ночь пошла на убыль.
Море тронул ветерок с Марокко.
Шел самум. Храпел в снегах Архангельск.
Плыли свечи. Черновик «Пророка»
Просыхал, и брезжил день на Ганге.
4
Облако. Звезды. И сбоку —
Шлях и — Алеко.— Глубок
Месяц Земфирина ока —
Жаркий бездонный белок.
Задраны к небу оглобли.
Лбы голубее олив.
Табор глядит исподлобья,
В звезды мониста вперив.
Это ведь кровли Халдеи
Напоминает! Печет,
Лунно; а кровь холодеет.
Ревность? Но ревность не в счет!
Стой! Ты похож на сирийца.
Сух, как скопец-звездочет.
Мысль озарилась убийством.
Мщенье? Но мщенье не в счет!
Тень как навязчивый евнух.
Табор покрыло плечо.
Яд? Но по кодексу гневных
Самоубийство не в счет!
Прянул, и пыхнули ноздри.
Не уходился еще?
Тише, скакун,— заподозрят.
Бегство? Но бегство не в счет!
5
Цыганских красок достигал,
Болел цингой и тайн не делал
Из черных дырок тростника
В краю воров и виноделов.
Забором крался конокрад,
Загаром крылся виноград,
Клевали кисти воробьи,
Кивали безрукавки чучел,
Но, шорох гроздий перебив,
Какой-то рокот мёр и мучил.
Там мрело море. Берега
Гремели, осыпался гравий.
Тошнило гребни изрыгать,
Барашки грязные играли.
И шквал за Шабо бушевал,
И выворачивал причалы.
В рассоле крепла бечева,
И шторма тошнота крепчала.
Раскатывался балкой гул,
Как баней шваркнутая шайка,
Как будто говорил Кагул
В ночах с очаковскою чайкой.
6
В степи охладевал закат,
И вслушивался в звон уздечек,
В акцент звонков и языка
Мечтательный, как ночь, кузнечик.
И степь порою спрохвала
Волок, как цепь, как что-то третье,
Как выпавшие удила,
Стреноженный и сонный ветер.
Истлела тряпок пестрота,
И, захладев, как медь безмена,
Завел глаза, чтоб стрекотать,
И засинел, уже безмерный,
Уже, как песнь, безбрежный юг,
Чтоб перед этой песнью дух
Невесть каких ночей, невесть
Каких стоянок перевесть.
Мгновенье длился этот миг,
Но он и вечность бы затмил.
1918
Основные темы и идеи
Стихотворение «Тема с вариациями» Пастернака начинается с упоминания о сфинксах — древних символах тайны и загадки. Эти образы служат мостом между прошлым и настоящим, создавая ощущение вечности и непрерывности истории. В первой части стихотворения поэт рассматривает связь между человеком и природой, используя образы скал и штормов, которые олицетворяют силы природы и человеческие эмоции.
Тема преемственности и наследия пронизывает текст, подчеркивая важность культурного и исторического контекста. Пастернак через образы древних сфинксов и штормов показывает, как прошлое влияет на настоящее, а также как личные переживания могут быть связаны с историческими событиями. В этом контексте упоминание Пушкина и его «Пророка» становится символом культурной преемственности и литературного наследия.
Литературные приемы и структура
Пастернак в стихотворении использует разнообразные литературные приемы, такие как метафоры, символы и умелая игра с ритмом. Метафоры, такие как «осатаненьи льющееся пиво» и «соль на сфинксовых губах», создают яркие образы, которые передают атмосферу бушующей природы и внутреннего мира человека. Символика сфинксов, штормов и пустыни усиливает ощущение таинственности и вечности.
Структура стихотворения разбита на две части: «Тема» и «Вариации». Первая часть представляет собой развернутую метафору о скалах и штормах, тогда как вторая часть состоит из нескольких «вариаций», каждая из которых предлагает новый взгляд на исходную тему. Такая структура позволяет Пастернаку создавать многослойное произведение, в котором каждый элемент дополняет и расширяет предыдущий.
Эмоциональное воздействие стихотворения достигается через напряженную атмосферу и использование звуковых образов, таких как «гул, и полыханье» или «шум и чад и шторм взасос». Эти элементы вызывают ощущение бескрайности и мощи природы, а также внутреннего беспокойства и стремления к пониманию.
Замысел автора и культурный контекст
Пастернак, создавая «Тему с вариациями», вероятно, стремился показать сложность и многогранность человеческого опыта, а также связь между личными переживаниями и историческим контекстом. Упоминание Пушкина и других культурных символов подчеркивает важность литературного наследия и его влияния на современность.
Культурный контекст стихотворения включает в себя отсылки к мифологии и истории, которые служат фоном для размышлений о человеческой природе и ее взаимодействии с миром. Пастернак использует эти отсылки, чтобы подчеркнуть непрерывность и взаимосвязанность прошлого и настоящего, а также важность культурной памяти.
Таким образом, «Тема с вариациями» Бориса Пастернака — это не только поэтическое исследование времени и наследия, но и глубокое размышление о месте человека в мире и его взаимодействии с историей и культурой.