Стихотворение Евгения Евтушенко «Дальняя родственница» представляет собой удивительно многослойное произведение, которое, несмотря на свою длину, удерживает читателя в напряжении от начала до конца. Евтушенко использует бытовую ситуацию — встречу с дальней родственницей — чтобы провести нас через сложный мир человеческих взаимоотношений, культурных контрастов и исторических размышлений. На первый взгляд обычная встреча перерастает в глубокое символическое путешествие, где каждое слово, каждый образ наполнен скрытым смыслом и метафорическим значением.
Это стихотворение можно рассматривать как своеобразный мост между прошлым и настоящим, где Евтушенко через образы и отсылки к культурным и историческим явлениям поднимает вопросы идентичности, памяти и традиции. Оно приглашает нас задуматься о том, как мы воспринимаем и ценим своё наследие, а также как мы взаимодействуем с теми, кто олицетворяет это наследие в нашей жизни.
———
Поэма
Есть родственницы дальние —
почти
для нас несуществующие, что ли,
но вдруг нагрянут,
словно призрак боли,
которым мы безбольность предпочли.
Я как-то был на званом выпивоне,
а поточней сказать —
на выбивоне
болезнетворных мыслей из голов
под нежное внушенье:
«Будь здоров!»
В гостях был некий лондонский продюсер,
по мнению общественному, —
Дуся,
который шпилек в душу не вонзал,
а родственно и чавкал и «врезал».
И вдруг — звонок…
Едва очки просунув,
в дверях застряло — нечто —
всё из сумок
в руках, и на горбу, и на груди —
под родственное:
«Что ж стоишь, входи!»
У гостьи —
у очкастенькой старушки
с плеча свисали на бечёвке сушки,
наверно,
не вошедшие никак
ни в сумку,
ни в брезентовый рюкзак.
Исторгли сумки,
рухнув,
мёрзлый звон.
«Мне б до утра,
а сумки — на балкон».
Ворча:
«Ох, наша сумчатая Русь…» —
хозяйка с неохотой дверь прикрыла.
«Знакомьтесь,
моя тётя —
Марь Кириллна.
Или, как я привыкла, —
тёть Марусь».
Хозяйке было чуть не по себе.
Она шепнула,
локоть мой сжимая:
«Да не родная тётка,
а седьмая,
как говорят,
вода на киселе».
Шёл разговор в глобальных облаках
о феллинизмах
и о копполизмах,
а тёть Марусь вошла
тиха, как призрак,
в своих крестьянских вежливых носках.
С косичками серебряным узлом
присела чинно,
не касаясь рюмки,
и сумками оттянутые руки
украдкой растирала под столом.
Глядела с любопытством,
а не вчуже,
и вовсе не старушечье —
девчушье
синело из-под треснувших очков
с лукавым простодушьем васильков.
Её в старуху
сумки превратили —
колдуньи на клеёнке,
дерматине,
как будто в современной сказке злой,
но — сумки с плеч,
и старость всю — долой.
Продюсера за лацканы беря,
мосфильмовец уже гудел могуче:
«Что ваш Феллини
или Бертолуччи?
Отчаянье сплошное…
Где борьба?»
Заёрзал переводчик,
засопел:
«Отчаянье — ну как оно на инглиш?»
А гостья вдруг подвинулась поближе
и подсказала шёпотом:
«Despair!..»
Компания была потрясена
при этом неожиданном открытье,
как будто вся Советская страна
заговорила разом на санскрите.
«Ну и вода пошла на киселе…» —
подумал я,
а гостья пояснила:
«Английский я преподаю в Орле.
Переводила Юджина О’Нила…»
«Вот вы из сердца,
так сказать,
Руси, —
мосфильмовец взрычал, —
вам, для примера,
какая польза с этого «диспера»?»
Хозяйка прервала:
«Ты закуси…»
Но, соблюдая сдержанную честь,
сказала гостья,
брови сдвинув строже:
«Ну что же,
я отчаивалась тоже.
А вот учу…
Надеюсь, польза есть…»
«Вы что-то к нам так редко,
тёть Марусь…» —
хозяйка исправляться стала лихо,
а гостья усмехнулась:
«Я — трусиха…
Приду,
а на звонок нажать боюсь».
У гостя что-то на пол пролилось,
но переводчик был благоразумен,
и нежно объяснил он:
«This old woman
from famous city of risak’s orlov’s» *.
«Вас, очевидно, память подвела… —
вздохнула гостья сдержанно и здраво. —
Названье это —
от конюшен графа
Орлова…
не от города Орла…»
Хозяйка гостю подала пирог свой,
сияя:
«This is russian pirojok!» ** —
и взгляд несостоявшейся Перовской
из-под бровей старушки всех прожёг,
как будто бы на высший свет московский
взглянул народовольческий кружок.
И разночинцы в молодых бородках
и с васильками на косоворотках
сурово встали за её спиной
безмолвно вопрошающей виной.
Старушка стала девочкой-подростком,
как будто изнутри её вот-вот,
страницы сжав,
закапанные воском,
Некрасова курсисточка прочтёт.
О, господи,
а в очереди сумрачной
сумел бы я узнать среди ругни
в старушке этой,
неповинно сумчатой,
учительницу —
мать всея Руси?
Пусть примут все архангелы в святые,
трубя над нами в судных облаках,
тебя,
интеллигенция России,
с трагическими сумками в руках.
Мне каждая авоська руки жжёт.
Провинций нет.
Рассыпан бог по лицам.
Есть личности,
подобные столицам.
Провинция —
всё то, что жрёт и лжёт.
И будто бы в крыле моём дробинка,
ты жжёшь меня, российская глубинка,
и, впившись в мои перья глубоко,
не дашь взлететь
преступно высоко…
…Я выбежал на улицу.
Я был
растерян перед бьющим в душу снегом,
как будто перед воющим набегом
каких-то непонятных белых сил.
Пурга рвала пространство всё на лоскуты
и усмехалось небо свысока,
и никакого не было орловского,
чтобы на нём уехать,
рысака.
Как погляжу
старушке той в глаза
я —
разночинец атомного века?
Вместит
какая в мире дискотека
всех призраков России голоса?
И я шептал в смертельном одичании:
«Отчаялся и я —
всё занесло,
но, может, лучше честное отчаянье,
чем лженадежды —
трусов ремесло?
Я сбит с копыт,
и всё в глазах качается,
и друга нет,
и не найти отца.
Имею право наконец отчаяться,
имею право
не надеяться?»
Но что-то васильковое синело,
когда я шёл
и сквозь пургу хрипел
забытым дальним родственником неба:
«Despair. —
И снег выплевывал:
Despair…»
Я с неба,
непроглядного такого
не слышал слова божьего мужского,
а женское живое слово божье:
«Ну что же,
я отчаивалась тоже…»
И вдруг пронзило раз и навсегда:
отчаянье —
не главная беда.
Есть вещи поотчаяньей отчаянья —
душа,
что неспособна на оттаянье,
и значит, не душа,
а просто склад
всех лженадежд,
в которых только яд.
Все милые улыбочки надеты
на лженадежды,
прячущие суть.
Отчаянье —
застенчивость надежды,
когда она боится обмануть
надеющихся,
что когда-нибудь…
Так вот какие были пироги
испечены
старушкой той непростенькой,
когда она забытой дальней родственницей
внезапно появилась из пурги.
Как страшно,
если, призрачно устроясь,
привыкли мы считать навеселе
забытой дальней родственницей —
совесть,
и честь —
седьмой водой на киселе.
Как страшно, если ночью засугробленной,
от нас непоправимо далека,
забытой дальней родственницей Родина
дотронуться боится до звонка…
_______________
* «Из знаменитого города орловских рысаков» (англ.).
** «Это русский пирожок» (англ.).
Темы и Идеи
Основная тема стихотворения — это столкновение современности с традицией, новизны с устоявшимися ценностями. Дальняя родственница, Марь Кириллна, становится символом не только семейных уз, но и более глубоких корней, связывающих нас с прошлым. Она воплощает в себе провинциальную Россию, которая, несмотря на свою внешнюю простоту и кажущуюся отсталость, хранит в себе мудрость и силу, способные противостоять изменчивой и поверхностной культуре современности.
Тема отчаяния и надежды также занимает центральное место в стихотворении. Евтушенко подчеркивает, что отчаяние — это не конец, а скорее начало пути к истинной надежде, свободной от иллюзий. Через образы и диалоги он показывает, как «лженадежды» могут быть более разрушительными, чем честное признание отчаяния.
Литературные Приемы и Контекст
Евтушенко мастерски использует метафоры и символику для создания богатого смыслового контекста. Дальняя родственница представляется как «призрак боли», вызывающий необходимость переосмысления своего отношения к прошлому и настоящему. Образы сумок, которые она приносит, становятся символом накопленного опыта и бремени истории, которое, несмотря на свою тяжесть, может быть источником силы и мудрости.
Стихотворение насыщено интертекстуальными отсылками к культурным феноменам, таким как работы Феллини и Бертолуччи, что подчеркивает глобальный контекст местных проблем. Эти отсылки создают контраст между поверхностной гламурностью западной культуры и глубокой внутренней борьбой, с которой сталкиваются российские интеллигенты, пытаясь сохранить свою идентичность.
Структурно стихотворение делится на многочисленные строфы, каждая из которых представляет собой отдельный эпизод, объединенный общей темой. Эта фрагментарность создает эффект мозаики, где каждый кусочек имеет свое значение, но только в совокупности они складываются в цельную картину.
В эмоциональном отношении стихотворение проходит через спектр чувств — от легкой иронии и сарказма до глубокого философского размышления. Евтушенко умело создает атмосферу, в которой читатель может почувствовать и оценить всю сложность человеческой души и социальных отношений.
Замысел автора, как можно предположить, заключается в стремлении пробудить в читателе осознание важности не только личных, но и культурных корней. Через персонаж дальней родственницы он показывает, что даже самые незначительные, на первый взгляд, элементы нашей жизни могут иметь глубокое значение и влияние.
Исторический и культурный контекст стихотворения отражает период перестройки, когда Россия переживала глубокие изменения, и многие люди пытались найти баланс между традицией и модернизацией. Это делает произведение актуальным и сегодня, когда вопросы идентичности и памяти остаются остро актуальными. В конечном итоге, «Дальняя родственница» — это не просто история о встрече, а глубокое философское размышление о значении культуры, памяти и надежды в жизни каждого из нас.