В центре сюжета этого стихотворения Евгения Евтушенко — барселонское кабаре, в котором собрались почтенные артисты преклонного возраста, чтобы вновь попробовать себя на сцене. Уже с первых строк автор погружает нас в атмосферу абсурда и смеха, который перерастает в саркастическое глумление. Это произведение — не просто описание события, это своеобразное размышление о старении, отношении общества к пожилым людям и неизбежности времени. Евтушенко мастерски балансирует между комедией и трагедией, заставляя читателя задуматься о собственном будущем. В подлинной манере сатиры, стихотворение вызывает у нас чувство сопереживания к тем, кто насмешливо выставляется на обозрение, но в то же время напоминает о порочности и краткости человеческой жизни.
———
В том барселонском знаменитом кабаре
встал дыбом зал, как будто шерсть на кабане,
и на эстраде два луча, как два клыка,
всадил с усмешкой осветитель в старика.
Весь нарумяненный, едва стоит старик,
и черным коршуном на лысине парик.
Хрипит он, дедушка, затянутый в корсет:
«Мы — труппа трупов — начинаем наш концерт!»
А зал хохочет, оценив словесный трюк,
поскольку очень уж смешное слово — «труп»,
когда сидишь и пьешь, вполне здоров и жив,
девчонке руки на колено положив.
Конферансье, по-мефистофельски носат,
нам представляет человечий зоосад:
«Объявляю первый номер!
Тот певец, который помер
двадцать пять, пожалуй, лет назад…»
И вот выходит хилый дедушка другой,
убого шаркнув своей немощной ногой
и челюсть юную неверную моля,
чтобы не выпала она на ноте «ля».
Старик, фальшивя, тянет старое танго,
а зал вовсю ему гогочет: «Иго-го!»
Старик пускает, надрываясь, петуха,
а зал в ответ ему пускает: «Ха-ха-ха!»
Опять хрипит конферансье, едва живой:
«Наш танцевальный номер — номер огневой!
Ножки — персики в сиропе!
Ножки — лучшие в Европе,
но, не скрою,— лишь до первой мировой!»
И вот идет со штукатуркой на щеках
прабабка в сетчатых игривеньких чулках.
На красных туфлях в лживых блестках мишуры
я вижу старческие тяжкие бугры.
А зал защелкнулся, как будто бы капкан.
А зал зашелся от слюны: «Канкан! Канкан!»
Юнец прыщавый и зеленый, как шпинат,
ей лихорадочно шипит: «Шпагат! Шпагат!»
Вот в гранд-батман идет со скрежетом нога,
а зал скабрезным диким стадом: «Га-га-га…»
Я от стыда не поднимаю головы,
ну а вокруг меня сплошное: «Гы-гы-гы…»
О, кто ты, зал? Какой такой жестокий зверь?
Ведь невозможно быть еще подлей и злей.
Вы, стариков любовью грустной полюбя,
их пожалейте, словно будущих себя.
Эх вы, орущие соплюшки, сопляки,
ведь вы — грядущие старушки, старики,
и вас когда-нибудь грядущий юный гад
еще заставит делать, милые, шпагат.
А я бреду по Барселоне, как чумной.
И призрак старости моей идет за мной.
Мы с ним пока еще идем раздельно, но
где, на каком углу сольемся мы в одно?
Да, я жалею стариков. Я ретроград.
Хватаю за руки прохожих у оград:
«Объявляю новый номер!
Я поэт, который помер,
но не помню, сколько лет назад…»
Основные темы и идеи
Стихотворение Евтушенко поднимает вечную тему старения и отношения к нему в обществе. В центре повествования — сцена кабаре, где старики выступают для развлечения публики, которая смеется над их неуклюжими попытками повторить былые успехи. Автор подчеркивает контраст между прошлым величием и настоящим унижением, вызывая у читателя смешанные чувства — от смеха до горечи. Это произведение — метафора на жизнь, где каждый из нас рано или поздно столкнется с неизбежностью старения и утратой былой силы и грации.
Сложная динамика между зрителями и выступающими стариками подчеркивает проблему недооценки и отчуждения пожилых людей в современном обществе. Евтушенко обращается к читателю с просьбой о сострадании и понимании, напоминая, что молодость не вечна и каждый из нас может оказаться на месте этих несчастных артистов. Таким образом, стихотворение становится не только сатирой, но и предупреждением о важности гуманности и уважения к старшему поколению.
Литературные приемы и структура
Евтушенко использует множество литературных приемов для усиления эмоционального воздействия на читателя. Одним из наиболее заметных является использование контрастов: например, между «труппой трупов» и «живыми» зрителями. Эти метафоры усиливают ощущение трагикомедии, создавая напряжение между смешным и трагичным.
Символика и образы также играют важную роль в этом произведении. Образ конферансье, напоминающего Мефистофеля, усиливает атмосферу гротеска и сатиры, превращая кабаре в своего рода адское представление. «Ножки — персики в сиропе», «прабабка в сетчатых игривеньких чулках» — эти образы создают визуальный эффект, заставляя читателя представлять абсурдность происходящего.
Структура стихотворения также заслуживает внимания. Оно состоит из небольших строф, каждая из которых — это отдельный сценический эпизод. Такой подход позволяет динамично развивать сюжет и подчеркивает фрагментарность и нестабильность представлений. Рифма и ритм добавляют дополнительную энергию тексту, создавая иллюзию бурной активности на сцене.
Эмоциональное воздействие стихотворения складывается из смеси юмора и грусти. Смех зрителей превращается в кривое зеркало, отражающее человеческое безразличие и жестокость. Автор использует иронию, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации, и в то же время вызывает у читателя чувство сострадания и грусти по отношению к старикам.
Заканчивается стихотворение личной нотой — автор сам осознает свою смертность и страх перед старостью, что придает тексту глубину и искренность. Это позволяет читателю задуматься о собственной жизни, времени и неизбежности перемен.
Таким образом, Евтушенко предлагает нам не только посмеяться над сценическими абсурдами, но и задуматься о более глубоких философских вопросах, таких как сострадание, гуманность и неизбежность старения.