Стихотворение Евгения Евтушенко «Из поэмы ‘Пушкинский перевал'» — это эмоциональное и философское размышление о роли гениальности, человеческой слабости и стремлении к преодолению. Автор мастерски использует метафоры и исторические аллюзии, чтобы провести читателя через внутренний мир человека, который стремится дотянуться до высот, символически воплощенных в образе Пушкинского перевала. Это стихотворение, полное сомнений и надежд, отражает сложность человеческого существования, где слабость может стать источником силы, а надежда — путеводной звездой.
———
Полковник мне значенье придавал.
Совсем смущённо он сказал: «Имею,
Евгений Александрович, идею —
на Пушкинский подняться перевал».
…Была зарёй навьючена Кура.
Хинкальные клубились, бились листья,
и церкви плыли в мареве, когда
мы выехали утром из Тбилиси.
Пошли деревни. Любопытство, страх
в глазёнках несмышлёнышей чернели.
Блестя, сосульки Грузии — чурчхелы
на ниточках висели во дворах.
Пузатые кувшины по бокам
просили их похлопать — ну хоть разик! —
но, вежливо сигналя ишакам,
упрямей ишака трусил наш «газик».
А солнце всё вздымалось в синеву,
а Грузия лилась, не прерывалась,
и, как трава вливается в траву
и как строфа вливается в строфу,
в Армению она переливалась.
Все стало строже — и на цвет и вес.
Мы поднимались к небу по спирали,
и, словно чётки белые,— овец
кривые пальцы скал перебирали.
И облака, покойны и тихи,
взирая на долинный мир высотно,
сидели на снегу, как пастухи
и, как лаваш, разламывали солнце.
Полковник будто тайну поверял,
скрывая под мундиром школьный трепет,
о том, как гений гения здесь встретил,
как страшно побратал их перевал.
…Арба навстречу Пушкину ползла,
и он, привстав с черкесского седла,
«Что вы везете?» — крикнул в грохот ветра;
и кто-то там ответил — не со зла,—
а чтобы быть короче: «Грибоеда…»
Полковник, вероятно, был чудак,
но только в чудаках есть божья искра.
Про перевал шепнул полковник так,
как будто бы про Пушкина: «Он близко…»
И «газик» наш, рванувшись, перегнал
с погибшим Грибоедовым повозку
и вдруг, хрипя, забуксовал по воздуху —
и Пушкинский открылся перевал…
Теперь все оправданья не спасут!
Да и не надо! От игры в поэтов
жизнь привела туда, где Грибоедов,
туда, где Пушкин,— привела на суд.
И я, такого жалкого, внизу
себя увидел… Дотянусь я разве?
Как я сюда дойду и доползу
с прилипшей к башмакам низинной грязью?
Не то что глотка — а глаза рычат,
когда порой от грязи спасу нету.
Так что ж — как новый Чацкий закричать
на модный лад: «Ракету мне! Ракету!»?
Но, даже и ракетой вознесён,
несущийся быстрей, чем скорость звука,
увижу я, как будто страшный сон,
молчалиных тихоньствующих сонм
и многоликость рожи Скалозуба.
Но где-то там, поземицей обвит,
среди видений — дай-то бог, поклепных! —
на перевале Пушкинском стоит
и все-таки надеется полковник.
Надеются мильоны добрых глаз,
надеются крестьянок встречных вёдра,
и каждою своею каплей — Волга,
и каждым своим камешком — Кавказ,
и женщина, оставшаяся за
негаданным изгибом поворота,
откуда светят даже не глаза,
а всполохом всплывает поволока.
Почти кричу: «О, не надейтесь вы!» —
и страшно самому от крика этого.
Полковник, друг,— не Пушкин я, увы!
Кого везут? Да нет, не Грибоедова.
Я слаб. Я мал. Я, правда, не злодей,
не Бенкендорф, не подленький Фаддей,
но это ль утешенье в полной мере?
Конечно, утешают параллели,
что даже и великие болели
болезнями всех маленьких людей.
Был Пушкин до смешного уязвлён
негромким чином, громким вздором света.
И сколько раз поскальзывался он
на хитром льду дворцового паркета!
А Грибоедов! Сколько отняла у нас
тщета посольского подворья!
Тебе, создатель «Горя от ума»,
ум дипломата жизнь дала от горя.
Пора уже давно сказать, ей-ей,
потомкам, правду чистую поведав,
о «роли положительной» царей,
опалой своевременной своей
из царедворцев делавших поэтов.
И гений тоже слабый человек.
И гению альков лукаво снится,
а не одни вода и чёрный хлеб
и роковая ласка власяницы.
И он подвержен страху пропастей,
подвержен жажде нежности властей,
подвержен тяге с быдлом быть в комплоте,
подвержен поножовщине страстей
в неосвещённых закоулках плоти.
И гений чертит множество кругов,
бессмысленных кругов среди сыр-бора,
но из угрюмых глыб своих грехов,
сдирая ногти, создает соборы!
А если горы грудью он прорвал
и впереди пространство слишком гладко,
то сам перед собою для порядка
из этих глыб он ставит перевал!
Пардон, пушкиновед и чеховед,
не верю в подопечных ваших святость.
Да, гений тоже слабый человек,
но, поднятый собой — не чудом — вверх,
перепаливший собственную слабость.
И надо не сдаваться перед ленью,
самих себя ломать без полумер,
и у своих предтеч в преодоленье —
не в слабостях — искать себе пример.
Среди хулы или среди хвалы
еще не раз мы, видимо, постигнем,
что перевалы наши — лишь холмы
в сравнении с тем пушкинским — пустынным.
Мы падаем, срываемся, скользим,
а перевал нас дразнит гордой гранью.
Как тянет из бензинности низин
к его высокогорному дыханью!
И вы надейтесь, как полковник тот.
Нужна надежда не для развлеченья,
а чтобы стать достойными значенья,
которое нам кто-то придаёт.
Чтоб нас не утешали параллели,
когда толкают слабости в провал,
чтоб мы смогли, взошли, преодолели —
и Пушкинский открылся перевал…
Основные темы и идеи
Евтушенко в своем стихотворении затрагивает сразу несколько глубоких тем: стремление к величию, неизбежность человеческой слабости и роль надежды как движущей силы. Основной символ — Пушкинский перевал — олицетворяет высоту, к которой стремятся поэты и мыслители. Он также символизирует не только физическое, но и духовное восхождение. Автор проводит параллели между собой и великими фигурами прошлого, такими как Пушкин и Грибоедов, чтобы подчеркнуть, что даже гении не свободны от человеческих слабостей и страхов.
Стихотворение пропитано размышлениями о том, как слабость и несовершенство могут стать стимулом для творчества и самосовершенствования. Евтушенко указывает на то, что великие люди не обязательно были свободны от пороков, но именно через преодоление этих пороков они достигали величия. Он призывает не бояться своих слабостей, а использовать их как мотивацию для роста и достижения.
Литературные приемы и структура
Евтушенко использует богатый арсенал литературных приемов для создания атмосферы и передачи своего послания. В стихотворении обилие метафор и символов: Пушкинский перевал, солнце, горы, облака. Эти образы создают ощущение величия и одновременно недосягаемости. Противопоставление высокого и низкого, духовного и материального проводится через весь текст, усиливая драматизм передаваемых эмоций.
Структурно стихотворение представляет собой серию картин и сцен, связанных общей темой пути и преодоления. Ритмика стихотворения, его ассонанс и аллитерация создают эффект плавного, но настойчивого движения вверх, к перевалу. Евтушенко искусно играет со стихами, где одна строфа плавно перетекает в другую, усиливая эффект непрерывного восхождения.
Эмоциональное воздействие стихотворения многослойно: оно вызывает у читателя не только чувство восхищения перед величием природы и человеческого духа, но и заставляет задуматься о собственных ограничениях и возможностях их преодоления. Автор умело использует образы, чтобы создать ощущение, будто читатель сам поднимается на перевал, борясь с внутренними страхами и сомнениями.
Исторический и культурный контекст также играет важную роль в стихотворении. Упоминание о Пушкине и Грибоедове отсылает к золотому веку русской литературы и напоминает о том, как часто великие достижения рождались из личных трагедий и борьбы. Это важное напоминание о том, что даже в самые трудные времена возможно создавать что-то великое.
Евтушенко завершает стихотворение на оптимистичной ноте, подчеркивая важность надежды и стремления как путеводных сил в жизни каждого человека. Он призывает читателя не сдаваться перед трудностями и продолжать свой путь, надеясь и веря в возможность преодоления собственного «перевала». Это послание, актуальное в любое время, делает стихотворение универсальным и вечным.