Владимир Маяковский, как один из самых ярких и смелых поэтов своего времени, всегда умел находить слова, которые резонировали с обществом, заставляя задуматься и испытывать сильные эмоции. Его стихотворение «Два не совсем обычных случая» — это не просто художественное произведение, а мощный социальный комментарий, написанный в период, когда страна переживала тяжёлые времена. Маяковский, известный своей приверженностью к революционным идеям и социальной справедливости, здесь обнажает перед читателем суровую реальность голода и бедности. С помощью ярких образов и резких контрастов автор заставляет нас взглянуть в глаза человеческому страданию и его последствию. Это стихотворение — крик души, призыв к действию, мощное свидетельство времени, которое не потеряло своей актуальности и сегодня.
———
Ежедневно
как вол жуя,
стараясь за строчки драть, —
я
не стану писать про Поволжье:
про ЭТО —
страшно врать.
Но я голодал,
и тысяч лучше я
знаю проклятое слово — «голодные!»
Вот два,
не совсем обычные, случая,
на ненависть к голоду самые годные.
Первый. —
Кто из петербуржцев
забудет 18-й год?!
Над дохлым лошадьем воро́ны кружатся.
Лошадь за лошадью падает на лед.
Заколачиваются улицы ровные.
Хвостом виляя,
на перекрестках
собаки дрессированные
просили милостыню, визжа и лая.
Газетам писать не хватало духу —
но это ж передавалось изустно:
старик
удушил
жену-старуху
и ел частями.
Злился —
невкусно.
Слухи такие
и мрущим от голода,
и сытым сумели глотки свесть.
Из каждой по́ры огромного города
росло ненасытное желание есть.
От слухов и голода двигаясь еле,
раз
сам я,
с голодной тоской,
остановился у витрины Эйлерса —
цветочный магазин на углу Морской.
Малы — аж не видно! — цветочные точки,
нули ж у цен
необъятны длиною!
По булке должно быть в любом лепесточке.
И вдруг,
смотрю,
меж витриной и мною —
фигурка человечья.
Идет и валится.
У фигурки конская голова.
Идет.
И в собственные ноздри
пальцы
воткнула.
Три или два.
Глаза открытые мухи обсели,
а сбоку
жила из шеи торчала.
Из жилы
капли по улицам сеялись
и стыли черно́, кровянея сначала.
Смотрел и смотрел на ползущую тень я,
дрожа от сознанья невыносимого,
что полуживотное это —
виденье! —
что это
людей вымирающих символ.
От этого ужаса я — на попятный.
Ищу машинально чернеющий след.
И к туше лошажьей приплелся по пятнам.
Где ж голова?
Головы и нет!
А возле
с каплями крови присохлой,
блестел вершок перочинного ножичка —
должно быть,
тот
работал над дохлой
и толстую шею кромсал понемножечко.
Я понял:
не символ,
стихом позолоченный,
людская
реальная тень прошагала.
Быть может,
завтра
вот так же точно
я здесь заработаю, скалясь шакалом.
Второй. —
Из мелочи выросло в это.
Май стоял.
Позапрошлое лето.
Весною ширишь ноздри и рот,
ловя бульваров дыханье липовое.
Я голодал,
и с другими
в черед
встал у бывшей кофейни Филиппова я.
Лет пять, должно быть, не был там,
а память шепчет еле:
«Тогда
в кафе
журчал фонтан
и плавали форели».
Вздуваемый памятью рос аппетит;
какой ни на есть,
но по крайней мере —
обед.
Как медленно время летит!
И вот
я втиснут в кафейные двери.
Сидели
с селедкой во рту и в посуде,
в селедке рубахи,
и воздух в селедке.
На черта ж весна,
если с улиц
люди
от лип
сюда влипают все-таки!
Едят,
дрожа от голода голого,
вдыхают радостью душище едкий,
а нищие молят:
подайте головы.
Дерясь, получают селедок объедки.
Кто б вспомнил народа российского имя,
когда б не бросали хребты им в горсточки?!
Народ бы российский
сегодня же вымер,
когда б не нашлось у селедки косточки.
От мысли от этой
сквозь грызшихся кучку,
громя кулаком по ораве зверьей,
пробился,
схватился,
дернул за ручку —
и выбег,
селедкой обмазан —
об двери.
Не знаю,
душа пропахла,
рубаха ли,
какими водами дух этот смою?
Полгода
звезды селедкою пахли,
лучи рассыпая гнилой чешуею.
Пускай,
полусытый,
доволен я нынче:
так, может, и кончусь, голод не видя, —
к нему я
ненависть в сердце вынянчил,
превыше всего его ненавидя.
Подальше прочую чушь забрось,
когда человека голодом сводит.
Хлеб! —
вот это земная ось:
на ней вертеться и нам и свободе.
Пусть бабы баранки на Трубной
нижут,
и ситный лари Смоленского
ломит, —
я день и ночь Поволжье вижу,
солому жующее, лежа в соломе.
Трубите ж о голоде в уши Европе!
Делитесь и те, у кого немного!
Крестьяне,
ройте пашен окопы!
Стреляйте в него
мешками налога!
Гоните стихом!
Тесните пьесой!
Вперед врачей целебных взводы!
Давите его дымовою завесой!
В атаку, фабрики!
В ногу, заводы!
А если
воплю голодных не внемлешь, —
чужды чужие голод и жажда вам, —
он
завтра
нагрянет на наши земли ж
и встанет здесь
за спиною у каждого!
Основные темы и идеи
В этом стихотворении Маяковский фокусируется на теме голода, представляя его как нечто большее, чем просто физическое явление. Голод становится символом социального неравенства и несправедливости, болезненной метафорой для описания состояния общества. Через два «не совсем обычных случая» поэт показывает, как голод влияет на людей, заставляя их совершать ужасные поступки и терять человеческое достоинство.
Первый случай, описывающий удушение старухи и её поедание, является шокирующим примером того, до чего может довести крайняя нужда. Этот эпизод подчеркивает деградацию человеческих отношений в условиях острого дефицита ресурсов. Второй случай, с очередью за селедкой, представлен в более гротескной форме, но от этого он не становится менее трагичным. Через описания людей, дерущихся за объедки, Маяковский иллюстрирует отчаяние и унижение.
Литературные приемы и структура
Маяковский, как мастер слова, использует множество литературных приемов для усиления эмоционального воздействия стихотворения. Он прибегает к метафорам и гиперболам, чтобы подчеркнуть безысходность ситуации. Образ «полуживотного», «людей вымирающих символ» и «звезды селедкою пахли» создают ощущение апокалиптической реальности.
Структура стихотворения, с его резкими строками и динамичными переходами между эпизодами, передает чувство хаоса и беспорядка, сопровождающих голод. Маяковский использует рваный ритм и нерегулярную рифму, чтобы усилить драматизм и напряжение, создавая эффект урбанистической симфонии, где каждый звук и образ работают на создание общей картины.
Эмоциональное воздействие стихотворения невероятно мощное. Оно вызывает не только чувство сострадания, но и ярость, заставляя читателя задуматься о несправедливости и абсурдности происходящего. Маяковский своим текстом не просто описывает голод, он делает его осязаемым, реальным, заставляя читателя ощутить его физически.
Замысел автора заключается в том, чтобы пробудить в людях сознание и ответственность за происходящее. Он призывает к активным действиям, к борьбе с голодом и социальной несправедливостью, подчеркивая, что это общая проблема, которую нельзя игнорировать.
Исторический контекст, в котором было написано стихотворение, является ключевым для его понимания. 1918 год — время после Октябрьской революции, когда Россия переживала экономический и социальный кризис. Маяковский, как поэт-революционер, не мог оставаться в стороне от этих событий и стремился использовать своё творчество как инструмент социальной борьбы.
Таким образом, «Два не совсем обычных случая» — это не просто стихотворение, а мощный социальный манифест, который продолжает оставаться актуальным, отражая вечные человеческие проблемы и призывая к их решению.